«Увидев Луговского, мы сразу были покорены… Высокая и стройная фигура, широкие плечи, густые, гладко зачёсанные назад, блестящие волосы, просторный пиджак, показавшийся нам неслыханно элегантным», — писал советский литературный критик Лев Левин. Шёл 1929-й год — поэту Владимиру Луговскому было 28 лет.
Владимир Александрович Луговской родился в Москве, на улице Поварской, в самом начале бурного ХХ века — 1 июля 1901 года. Его отец — Александр Фёдорович всю жизнь преподавал словесность в Первой московской гимназии на Волхонке и был знаком со Львом Толстым. Широко образованный человек, отец хорошо разбирался в истории, археологии, живописи, скульптуре и архитектуре. Его любовь к русскому искусству оказала на сына огромное влияние. Мать — Ольга Михайловна, талантливая певица, предпочла посвятить себя семье. Кроме первенца Владимира, у Луговских подрастали две дочери — Нина 1903 года и Татьяна 1909 года рождения.
Детские годы Володи Луговского протекали в одном из тихих арбатских переулков, среди книг, музыки, старинных гравюр, общения его родителей с такими людьми, как Валерий Брюсов и Василий Ключевский.
Современные буржуазные исследователи творчества поэта пишут, что после 1917 года благополучная семья Луговских, имевшая большой дом и прислугу, лишилась «прежнего уклада жизни» и вынуждена была принять «голод и холод» революции. Но в литературном наследии Владимира Луговского, как и других советских писателей и поэтов, истинно только то, что утверждали они сами.
Владимир Александрович поставил Великий Октябрь во главу своего творчества и никогда не ностальгировал по дореволюционной жизни. Столетние царские люстры в его поэзии не светят, а «холодным звенят хрусталём».
Семья Луговских как раз и принадлежала к той русской интеллигенции, которая искренне ждала и приближала социалистическую революцию. Александр Луговской после победы Октября пошёл работать в Наркомпрос.
«И я не рисую.
Но краски куплю»
У каждого есть заповедный дом,
Для памяти милый и важный,
А я обхожу с огромным трудом
Магазин писчебумажный.
В «Красках», одном из первых своих стихотворений, 23-летний Владимир Луговской через стекло писчебумажного магазина «рассматривает» свою бывшую мечту — акварельные краски. В детстве он жаждал «в рисунке сказать о птицах, деревьях, солдатах».
«О стихах я тогда не думал, хотя вокруг всё кипело стихами. А самым загадочным и чудесным были для меня писчебумажные магазины, в которых я мог находиться часами, принюхиваясь к запахам, перебирая тетради, карандаши, альбомы, краски. Всё, что относилось к письму, рисованию, было для меня священно. И вот в этот полуфантастический, полуреальный мир мальчика из «хорошей» интеллигентной семьи грозной тенью надвинулась Первая мировая война. Сначала она пришла трофейными германскими касками, ослепительными олеографиями побед, лихих рубок и подвигов, а потом стала оборачиваться иной, страшной сущностью. И тут моими верными наставниками оказались раненые солдаты в госпитале, где я после уроков работал, и красавец плотник Борис, человек мудрый и иронический. Пришла и ушла Февральская революция, и ослепительной молнией грянул Октябрь — очистительная гроза над миром, великий поворот и для всего моего поколения. Сдавались юнкера соседнего с нашей гимназией Александровского училища, ещё дымились догорающие дома у Никитских ворот, а на стенах уже белели первые декреты о мире и земле. Я был на Красной площади, когда Москва хоронила своих красногвардейцев у Кремлёвских стен», — писал потом В. Луговской в автобиографии.
Солдаты? Да. Ветер.
Варшава. Стоход.
Октябрь и балтийские воды,
И до сих пор длящийся
трудный поход
Сквозь наши суровые годы.
(«Краски»)
В 1918 году, прервав учёбу в Московском университете, 17-летний Владимир Луговской сбежал в Красную Армию (Антисоветские исследователи в этом месте скорбно произносят: «Какая учёба могла быть в такую разруху!»). А Луговского, по его словам, влекли «борьба… романтика революции, необыкновенный подъём».
Ты ли, юность, позвала,
Ты ли полюбила
Вспененные удила,
Боевую силу?..
(«Рассвет»)
После возвращения с фронта Владимир Луговской работал в угрозыске. «Революционная Москва имела свой тёмный и страшный тыл, — вспоминал он. — Борьба с этой чёрной накипью была трудна — люди эти действовали открыто и нагло, белые армии уже двинулись прямо на Москву… Мне пришлось участвовать в первом разгроме «Хитровки» и других притонов. На всю жизнь у меня осталось удивление перед тем, как смыкались представители самой чистопородной аристократии с уголовниками и примитивными разбойниками».
В 1919 году Луговской поступил в главную школу Всевобуча, окончив которую, перешёл в Военно-педагогический институт. Именно там он начал активно писать стихи — «писал днём и ночью», отдаваясь всему новому, что принесла революция.
В 1921 году окончил институт и снова попал на Западный фронт, затем в Политотдел. Служил в Управлении внутренними делами Кремля и военной школе ВЦИКа.
В 1924 году Анатолий Луначарский, тогда один из редакторов «Нового мира», напечатал первые поэтические опыты Луговского — «Год двадцатый» и «Разведка».
Как и всякий художник, Владимир Луговской не стоял на месте в своём развитии, но, в отличие от многих поэтов, рано определил собственный стиль. Его поэзия была яркой, как любимые в детстве акварели. За её органическую цветистость, ароматность, мелодичность Луговского называли советским Киплингом.
«Не существовало, пожалуй, ничего, что бы не вызывало у него поэтического отзыва, будь то выжатый ломтик лимона, величавый гул прибоя, заскорузлая от крови шинель, щебёнка на горном шоссе или визг флюгера на вышке пароходного агентства, — писал хорошо знавший Владимира Луговского Константин Паустовский. — Всё это в пересказе Луговского приобретало черты легенды, эпоса, сказки или лирического рассказа. И вместе с тем всё это было реально до осязаемости».
Я честность и смелость
по капле коплю,
Чтоб сделаться глубже и строже.
И я не рисую. Но краски куплю.
Куплю. Может быть… поможет.
(«Краски»)
«Мы, поэты двадцатых годов…»
Луговской любил подчёркивать — «двадцатых»! Поколение романтиков, прославившее в боях Гражданской «молот и гремучий серп», изо-биловало именами: Эдуард Багрицкий, Николай Тихонов, Илья Сельвинский, Павел Антокольский, Михаил Светлов…
Первой книгой стихов В. Луговского стал сборник, выпущенный в 1926 году кооперативным издательством «Узел». Назывался он «Сполохи». На титульном листе красовалось изображение издательской марки работы В. Фаворского: «узел» состоял из розы и пучка орудий производства поэта — современные карандаши и ручки соседствовали с гусиным пером.
Сполохи — внезапное появление в небе вспышек света. Владимир Луговской в своей книге показал революционные сполохи в русской истории — как движение из глубин Древней Руси к Октябрю 1917 года.
«Моя первая книга «Сполохи» — очень сборная по тематике, где была и гражданская война, и море, и стихийное удальство», — говорил поэт о своём «первенце».
В том же 1926 году Владимир Луговской написал одно из лучших советских стихотворений «Песня о ветре»:
Итак, начинается песня о ветре,
О ветре, обутом
в солдатские гетры,
О гетрах, идущих дорогой войны,
О войнах, которым
стихи не нужны.
«Итак, начинается песня о ветре…» С этой строки Луговского для многих из нас, людей, вступивших в жизнь в 30-е годы, начиналось приобщение к настоящей поэзии, — отмечал в предисловии к избранным стихам В. Луговского Константин Симонов. — Мы любили в юности читать друг другу вслух знаменитую «Песню о ветре», и странное дело, после всего пережитого с тех пор, после нескольких войн — всё равно по-прежнему холодок проходит у меня по спине, когда я шепчу про себя эти из времён Гражданской войны строки…»
«Слово «ветер» в моих стихах стало для меня синонимом революции, вечного движения вперёд, бодрой радости и силы», — объяснял Владимир Луговской.
В его поэзии — «Ветер, брат моей жизни, держал ночной караул», «Пароходный чистый ветер, вестник будущего дня», «Декабрьские ветра, не плачьте, не пророчьте…».
Стихотворение «Песня о ветре» вошло во второй поэтический сборник В. Луговского, и называлось оно там «Обречённый поезд». Книга поэта «Мускул» вышла в 1919 году. На тёмно-сером фоне её обложки пять раз крупными буквами повторялось слово «Мускул».
«Самым лучшим в «Мускуле» должно быть признано, конечно, стихотворение «Обречённый поезд» («Песня о ветре»). Оно по праву стоит в одном ряду с такими произведениями, как «Баллада о гвоздях» Тихонова, «Гренада» Светлова, «Разговор с комсомольцем Н. Дементьевым» Багрицкого, «Синие гусары» Асеева», — писал советский критик Лев Левин.
«Обречённый поезд» («Песня о ветре») благодаря своей поразительной ритмике запоминается чуть ли не с первого раза:
Идёт эта песня, ногам помогая,
Качая штыки,
по следам Улагая…
По-чешски чешет,
по-польски плачет,
Казачьим свистом
по степи скачет
И строем бьёт
из московских дверей
От самой тайги
до британских морей.
Во вторую книгу стихов В. Луговского также вошло его программное стихотворение «Рассвет» («Лёгкая ночь. Прощальная ночь…»), которое перекликается со словами песни: «Уходили комсомольцы на гражданскую войну»:
На прощанье ты прими
Перелёты пашен,
Шаг суровый, что гремит
У кремлёвских башен.
На прощанье отвори
Площадь с ровным склоном, —
Это Ленин говорит
Смолкшим батальонам.
(«Рассвет»)
ЛЦК и РАПП
Владимир Луговской был членом ЛЦК — Литературного центра конструктивистов (поэтическое течение 1923—1930 годов с ориентацией на прогресс «технической оснастки культуры»). Конструктивистские тенденции отвечали «левым» требованиям «революции формы» — преобразования языка, стиха, жанров.
«Моё примыкание к литературной школе конструктивизма отнюдь не может помешать мне служить своим творчеством делу пролетариата. Конструктивизм, по моему мнению, может явиться одним из течений пролетарской поэзии», — писал В. Луговской в конце 1920-х.
Он разрабатывал новый размер — тактовик — и создал один из наиболее известных его образцов — стихотворение «Перекоп» («Такая была ночь, что ни ветер гулевой…»), написанное в 1927 году. Поэт мастерски передал холодную, изнуряющую ночь перед боем за Перекоп, гул ветра, рёв орудий и ярость сражения: «Дроздовцы сатанели, кололи латыши…».
В 1930 году, после некоторых колебаний, Владимир Луговской вышел из Литературного центра конструктивизма и вступил в РАПП — Российскую ассоциацию пролетарских писателей.
Одновременно с ним в РАПП вступили Владимир Маяковский и Эдуард Багрицкий. Маяковского, Багрицкого и Луговского привело в РАПП желание «объединить всех писателей, поддерживающих платформу советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве».
23 апреля 1932 года вышло Постановление ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций». Все разрозненные литературные группировки (включая РАПП) были распущены. В августе 1934 года возникла единая централизованная государственная писательская организация — Союз писателей СССР.
«Возьми меня, переделай и вечно веди вперёд»
Третий сборник стихов Владимира Луговского «Страдания моих друзей» вышел в издательстве «Федерация» в 1930 году.
В стихотворении «О друзьях» Луговской политически размежевался с конструктивизмом. «Повелитель бумаги», в котором, по словам Луговского, содержится его литературное размежевание с конструктивизмом, во многом перекликается со стихотворением из третьего сборника «Письмом к республике от моего друга»:
Прости меня за ошибки —
судьба их назад берёт.
Возьми меня, переделай
и вечно веди вперёд.
«Письмо» — это монолог поэта, обращённый к Советской стране, «Повелитель бумаги» — диалог между страной и поэтом. Но если герой, от имени которого ведётся речь в «Письме», выражает точку зрения автора, то поэт, изображённый в «Повелителе бумаги», автором разоблачается. Кто же такой «повелитель бумаги»? Это знаменитость, вошедшая «в сонм классических звёзд», «большой человек». Он пришёл со стороны («Запевала не наших рот»), его приняли, накормили, обули, но, получив своё, он стал глядеть на страну свысока.
Самое социально острое стихотворение из этого сборника — «Пепел» — поэт посвятил колхознику, который был зверски убит кулаками и сожжён в своём доме.
«Большевикам пустыни и весны»
29 марта 1930 года республиканская газета «Туркменская искра» поместила следующую заметку: «Сегодня скорым поездом из Москвы в Ашхабад приехала первая писательская бригада в составе: В. Иванова, Л. Леонова, Н. Тихонова, Вл. Луговского, П. Павленко и Гр. Савинкова. Горячий товарищеский привет мастерам слова, приехавшим изучать Советский Восток!».
«Мне пришлось побывать и в пустыне, и на границе, в горах Копет-Дага, проплыть по Аму-Дарье от Керков до Чарджоу на парусном каике, — писал Владимир Луговской в автобиографии. — Так для меня раскрылась тема Средней Азии».
История «Туркменской бригады» подробно освещена в различных мемуарах и статьях, но письма В. Луговского того времени являются уникальным документом эпохи, изобилуя неповторимыми наблюдениями, штрихами и деталями писательских встреч, мыслей и разговоров.
Свои впечатления от увиденного Владимир Луговской обобщил в первой из поэтической эпопеи о Средней Азии книге стихов «Большевикам пустыни и весны» (1930):
Вы, незаметные
учителя страны,
Большевики пустыни
и весны!..
Работники песков,
воды, земли,
Какую тяжесть
вы поднять могли!
Какую силу вам
даёт одна —
Единственная
на земле страна!
ЛОКАФ
Владимир Луговской был одним из главных организаторов Литературного объединения Красной Армии и Флота (ЛОКАФ), созданного в июле 1930 года.
С января 1931 года ЛОКАФ начало издавать одноимённый журнал, членом редколлегии которого стал В. Луговской. Через два года этот журнал был переименован в «Знамя», с которым потом была неразрывно связана творческая судьба поэта Владимира Луговского.
По линии ЛОКАФ в октябре 1930 года Луговской совершил поход на крейсере «Червона Украина» по Средиземному морю с заходом в Стамбул, Пирей, Неаполь, Палермо. Так появилась книга стихов «Европа», вышедшая потом в 1932 году в издательстве «Федерация».
Поэзия, которая отражает тревожный дух предвоенного времени — к власти в Германии рвался фашизм:
Средина безнадёжная Европы.
Треск барабанов,
флейты и знамёна.
Шаги пехоты, черепа и кости.
Истерика в глазах и подбородках.
(«Берлин 1936»)
В 1931 году Владимир Луговской участвовал в ликвидации басмачества в Средней Азии, принимая участие в военных операциях на территории Таджикистана, Узбекистана и Туркмении.
«Вставайте, люди русские!»
«В стихотворении «Повелитель бумаги» я дал образ писателя, который берёт на себя миссию критиковать эпоху сверху, никогда не будучи родным этой эпохе», — писал Владимир Луговской.
Точно так же критикуют советскую эпоху современные буржуазные писатели, историки, журналисты, будучи абсолютно ей чуждыми.
О творчестве Владимира Луговского они пишут лишь для того, чтобы в очередной раз оклеветать Советскую власть. Некий историк в статье о В. Луговском приводит воспоминания начальника Дроздовской дивизии генерала Туркула (дроздовцы в годы Гражданской стали символом самых кровавых палачей). Расстреливая красных курсантов, Туркул «по-отечески» сетовал: «Я пристально посмотрел в эти серые русские глаза. Курсанту лет двадцать, смелое, худое лицо. Кто он? Кто был его отец? Как успели так растравить его молодую душу, что Бога, Россию — всё заменил для него этот «Интернационал»?»
Историк тут же делает вывод: «В годы Гражданской войны в лексиконе у красных не было слова «Россия».
А ведь именно поэт Владимир Луговской, шесть лет служивший в Красной Армии, в 1938 году написал слова песни «Вставайте, люди русские!» на музыку Сергея Прокофьева, прозвучавшей в знаменитом фильме С. Эйзенштейна и Д. Васильева «Александр Невский»:
На Руси родной,
на Руси большой —
Не бывать врагу!
Поднимайся, встань,
Мать родная, Русь!..
Предвоенные стихи Луговского — самые пронзительные. В 1939 году поэт обратился к железнодорожной станции своей юности — харьковской Лозовой, обдавая нас горячим паровозным паром Гражданской войны:
Бронепоезда взвывают вдруг,
Стылый ветер грудью разрывая.
Бронепоезда идут на юг
Вдоль твоих перронов,
Лозовая!..
(«Лозовая»)
В 1976 году в издательстве «Молодая гвардия» вышла книга «Пять тысяч любимых строк» (тираж 300000 экземпляров), составленная из стихотворений, наиболее популярных у советской молодёжи. Владимир Луговской оказался среди любимых поэтов молодых читателей СССР. Многие процитировали вот это его стихотворение:
Сегодня не будет поверки,
Горнист не играет поход.
Курсанты танцуют венгерку, —
Идёт девятнадцатый год.
«Курсантская венгерка», написанная в 1940 году, звучит как прелюдия к грядущим подвигам на фронтах Великой Отечественной войны соловецких юнг, подольских, ленинградских, тульских курсантов:
Летают и кружатся пары —
Ребята в скрипучих ремнях
И девушки в кофточках старых,
В чинёных тупых башмаках.
Тогда, в 1940 году, голос поэта взорвался криком:
Тревога, тревога, тревога!
Россия курсантов зовёт!
Второе избранное молодёжью стихотворение В. Луговского удивительно перекликается с первым — «Мальчики играют на горе», 1939 год:
Мальчики играют в лёгкой мгле.
Сотни тысяч лет они играют.
Умирают царства на земле —
Детство никогда не умирает.
Воевали стихи Луговского
«Ухожу на фронт. Целую тебя, дочку». Такую телеграмму, по словам младшей дочери Владимира Луговского Людмилы, отец прислал её матери Ирине Голубкиной на озеро Селигер. Дата — 26 июня 1941 года.
«Он не добрался до действующей армии, — пишет в своих воспоминаниях Людмила Голубкина. — По дороге их эшелон разбомбили, его сильно контузило, и он вернулся в Москву — больной, раздавленный, неузнаваемый… Я явственно вижу его, выбравшегося из-под обломков вагона, в перепачканной землёй гимнастёрке, бредущего среди трупов и стонущих окровавленных раненых».
Герой Гражданской войны, сражавшийся в начале 1930-х с басмачами, участник похода РККА в Западную Белоруссию в сентябре 1939 года, Владимир Александрович на Великую Отечественную не попал. Уехал с матерью и сестрой в эвакуацию в Ташкент, где от всего, что с ним произошло, чрезвычайно страдал.
В 1942 году написал безжалостное по отношению к себе стихотворение «Алайский рынок» («Здесь столько горя, что оно ничтожно…»), которое и сегодня под лозунгом «Чем это интересно» радостно препарируют мелкие людишки. Они рассматривают на просвет каждую каплю человеческой боли и восклицают: «А ещё орденоносцем был! А ещё с Киплингом его сравнивали!» И даже не знают, что поэт Луговской давно пригвоздил их к позорному столбу в своём «Повелителе бумаги».
Владимир Александрович в 1939 году был награждён орденом «Знак Почёта», а в 1955-м — медалью «За отличие в охране государственных границ СССР».
В годы Великой Отечественной войны поэзия В. Луговского помогала идущим в бой красноармейцам.
«Книга Владимира Луговского «Новые стихи», изданная в 1941 году, воевала вместе со мной, — вспоминала одна из фронтовичек. — Стихи Луговского читали раненые, переписывали и отправляли в письмах родным…»
Сам Владимир Александрович выбрался из морального и литературного кризиса с помощью своих новых поэтических сборников — «Лирика» (1955), «Солнцеворот» (1956). Также продолжала издаваться его знаменитая многолетняя поэтическая эпопея «Пустыня и весна» (книги 1—4-я выходили вплоть до 1954 года).
Тогда же В. Луговской обратился к переводческой деятельности, одна из самых больших удач в его творчестве этого периода — переводы польских поэтов.
«Это — бессмертье моё»
В 1957 году Советская страна готовилась торжественно отметить 40-летие Великой Октябрьской социалистической революции. Для поэта Владимира Луговского это была глубоко личная дата. Память переносила его в революционную юность 1919 года:
Пойдёшь направо —
там Колчак,
от крови снег рябит.
Пойдёшь налево —
там Берлин,
там Либкнехт Карл убит.
Стихотворение «Ночной патруль» Луговской написал в начале юбилейного года, размышляя о времени и о себе:
И я иду, и я иду —
ремень вошёл в плечо.
Несу звезду,
мою звезду,
что светит горячо.
Боевая революционная юность врывается в сны поэта, чтобы он смог создать свои знаменитые «Костры»:
И плывёт у костра,
Бурым бархатом
Грозно горя,
Знамя мёртвых солдат,
Утвердивших
Закон Октября.
Это Фрунзе
Вручает его
Позабытым полкам,
И ветра Черноморья
Текут
По солдатским щекам.
Владимир Луговской вдруг отчётливо понял: главной точкой опоры в его жизни и творчестве был Великий Октябрь. Отсюда — концовка стихотворения «Костры»:
Может быть,
Это старость,
Весна,
Запорожских степей забытьё?
Нет!
Это — сны революции,
Это — бессмертье моё.
Луговской успел это сказать до 5 июня 1957 года — в тот день его сердце внезапно остановилось. Смерть наступила в любимой поэтом Ялте, где он тогда жил.
Спустя год Гослитиздат выпустил масштабную книгу поэм В. Луговского «Середина века», ставшую вершиной его лирико-философского осмысления, и «Синюю весну».
«Случай Владимира Луговского оказался особым случаем. Его уже не было в живых, а он продолжал на наших глазах изменяться и расти… Дело в том, что после его смерти выходили новые книги Луговского. Каждая из них раскрывала его заново, в новом ракурсе. И эта удивительная посмертная щедрость казалась нам чудом», — писал поэт Павел Антокольский. Он дружил с Луговским, дни рождения обоих — 1 июля, только Антокольский был на пять лет старше товарища.
Константин Паустовский, лирик и великий гуманист, возложил на могилу своего друга Владимира Луговского тёплый букет воспоминаний: «Он был добр. Он был расположен к простым людям и простодушным зверям. Из этой доброты и желания счастливых дней, счастливых месяцев и целых счастливых столетий, из желания, чтобы истинное счастье навсегда поселилось на нашей земле, и родилась его поэзия».
Всё в мире перекрошится,
Оставя для веков
Сафьяновую кожицу
На томике стихов.
(В. Луговской, «Послесловие»)
Любовь ЯРМОШ.
Подписывайтесь на нашего Telegram-бота, если хотите помогать в агитации за КПРФ и получать актуальную информацию. Для этого достаточно иметь Telegram на любом устройстве, пройти по ссылке @mskkprfBot и нажать кнопку Start. Подробная инструкция.
